2,522 words

Thomas Hobbes

(English version here)

Майк Максвелл задал мне несколько вопросов о суверенитете и международном порядке в статье Imperium Press.

Этнонационалисты представляют себе мир, состоящий из суверенных родных земель для всех отдельных народов, стремящихся к автономии. Таким образом, мы выступаем против многонациональных империй, а также схем глобального правительства, все из которых подразумевают отказ в суверенитете отдельным народам или, в случае глобального управления, всем народам.

Поэтому справедливо спросить, как будет работать этнонационалистический мировой порядок. Будет ли это мировой порядок или хаос?

Томас Гоббс противопоставлял гражданское общество, в котором правительство отсутствует/присутствует. В естественном состоянии каждый человек суверенен и отвечает только перед самим собой. Но, утверждал Гоббс, жизнь в естественном состоянии – это война всех против всех и она неизбежно “одинока, бедна, мерзка, жестока и коротка”. Таким образом, в естественном состоянии люди, руководствуясь собственными рациональными интересами, должны выбрать общего правителя, чтобы установить мир.

Натуральное состояние Гоббса – это не описание того, как на самом деле формируются государства. Вместо этого он представляет собой теоретический эксперимент, показывающий, что в отсутствие государства рациональный корыстный интерес побуждает людей создать его как можно скорее.

Гоббс, однако, указал, что различные государства мира находятся в естественном состоянии по отношению друг к другу, поскольку над ними нет общей власти, которая бы следила за соблюдением правил и обеспечивала мир.

Поскольку этнонационалисты представляют себе мир, состоящий из более, чем 200 суверенных государств, нам необходимо объяснить, почему мы не доводим рассуждения Гоббса до логического конца: глобального правительства.

Находится ли жизнь наций в том натуральном состоянии, которое описал Гоббс, а именно в вечной войне всех против всех? Является ли жизнь наций в состоянии природы одинокой, бедной, мерзкой, жестокой и короткой? Разве не должны нации предпочесть отдать свой суверенитет глобальному правительству, чтобы обеспечить мир и процветание? Разве глобальное правительство не предпочтительнее глобальной анархии?

Война – одно из величайших бедствий человечества. Но в естественном состоянии нации не находятся в состоянии постоянной войны всех против всех. Где-то всегда идут войны, но, несмотря на это, почти везде мы наблюдаем мир – мир без глобального правительства.

Мы также отмечаем, что жизнь наций редко бывает одинокой. У каждой нации есть союзники и торговые партнеры. Многие нации в естественном состоянии вполне благополучны.

Жизнь большинства наций вряд ли можно назвать “мерзкой, жестокой и короткой…” Более того, некоторые нации поражают своей цивилизованностью, утонченностью и древностью – и все они находятся в том самом естественном состоянии, от которого, по мнению Гоббса, нам следует бежать, как только появится альтернатива.

Как может возникнуть мир и дружба между суверенными государствами в естественном состоянии, без общей власти, способной обеспечить соблюдение общих правил? Суверенные государства живут в мире, в котором они выбирают уважать суверенитет друг друга. На практике это означает, что они обеспечивают себе союзы и ресурсы путем добровольной торговли, а не насилия. Если все суверенные государства откажутся от насилия и перейдут к взаимному уважению и добровольному взаимодействию, то может установиться глобальный этнонационалистический порядок без глобального государства.

Таким образом, с точки зрения этнонационалистов, идеальный мировой порядок – это форма либерализма без государства, известная как “анархо-капитализм”. Единственной альтернативой глобальному государству является глобальная анархия. Но, вопреки Гоббсу, анархия не обязательно должна быть хаосом, поскольку порядок может существовать и без государства.

Как в отсутствии общего государства суверенные нации могут разрешать споры и решать глобальные проблемы, такие как деградация окружающей среды, международные преступные и террористические сети или даже планетарная защита от ударов комет или астероидов, подобных тем, что покончили с динозаврами? Путём создания международных договорных организаций, которым они делегируют полномочия по решению конкретных проблем, сохраняя при этом свой суверенитет, – таких организаций, как, например, Организация Объединенных Наций, в которой в настоящее время насчитывается 193 суверенных члена.

Такие организации не являются политическими, потому что в них нет верховной власти. Вместо этого они коллегиальны, то есть состоят из независимых агентов, объединенных общими целями и общими правилами, но не общей властью, которой они передают свой суверенитет.

Что произойдет в таком мире, если какая-либо страна станет изгоем? Согласно международному праву, все суверенные государства равны. Но некоторые государства сильнее других. Что делать, если кто-то хочет добиться силой того, чего нельзя добиться путем переговоров? Ни одно государство не является настолько могущественным, чтобы ему не могли противостоять союзы более мелких государств. Такие альянсы могут использовать моральное и экономическое давление, чтобы вернуть государства-изгоев в лоно общества. Но если мирные пути решения проблем не помогают, война все равно остается крайней мерой.

Если кратко, такая система не гарантирует безопасности или защиты. Но она лучше, чем любые схемы глобального правительства, которые обещают сделать такие войны невозможными, но только после того, как объявят войну и уничтожат каждое государство, желающее сохранить свой суверенитет, будь то тайно или в открытом конфликте. И снова единственной альтернативой глобальному правительству является глобальная анархия. Анархия не обязательно должна быть хаосом, но некоторый хаос все же может быть предпочтительнее глобального правительства.

Однако, Максвелл, очевидно, не считает, что существует альтернатива глобальному или имперскому правительству:

“[…]Что касается правил, которые обеспечивают порядок, то что придает им силу? Кто определяет правила? Кто интерпретирует? Смысл здесь в том, что у нас есть что-то вроде верховенства закона в международном масштабе… Итак, если мы можем представить себе глобальную сеть национальных государств, придерживающихся набора правил, мы также должны представить себе агента, обеспечивающего соблюдение этих правил. Но почему этим агентом не может быть каждый? Разве все государства не могут проверять друг друга? Первая причина, почему не могут, заключается в том, что это в некоторой степени аргумент анархо-капиталистов в пользу безгосударственного общества. Если вы будете грабить и обманывать людей, вас подвергнут остракизму, и в крошечной деревне этого может быть достаточно, чтобы на какое-то время возобладали обычаи. Но вскоре вам понадобится совет старейшин, созываемый одним primus inter pares, а позже оформленный в короля. Если вы выйдете за пределы семьи (а может, и не выйдете), вы получите государство в зародыше.”

Во-первых, общество состоящее из более чем 200 суверенных наций размером примерно с небольшую деревню, по мнению Максвелла, может существовать без общего правительства. Во-вторых, союз наций может решать конкретные проблемы путем создания советов или комиссий, не передавая свой суверенитет правительству. Они делают это постоянно.

Однако Максвелл, похоже, считает, что любой человек, принимающий решения, является сувереном, а значит люди, за которых государство принимает решения, уступили свой суверенитет.

Этот аргумент, однако, основан на двусмысленном употреблении слова “суверен”. В его статье суверенитет наделён тремя значениями:

1) суверен как человек, который принимает решения или исполняет их;

2) тот, кто отвечает только перед самим собой, например, суверенный индивид или суверенное государство;

3) народ как суверен, то есть идея о том, что общее благо народа является высшим законом страны.

Первичное значение суверена у Максвелла – человек, принимающий решения: “Кто определяет правила? Кто толкует?”. Максвелл не считает, что законы сами по себе могут править, потому что люди должны их толковать и исполнять:

“Не можем ли мы все просто согласиться с правилами? Утвердительный ответ на этот вопрос дает понятие верховенства закона, о котором остроумно выразился Томас Пейн, сказав, что для абсолютистов король – это закон, а для республиканцев закон – это король. Но закон не может издавать исполнительные приказы, не может размахивать M16 или выставлять национальную гвардию – для этого нужен человек, способный защитить и истолковать закон. Закон – это инструмент управления, но инструмент может управлять так же, как чертеж может построить мост. Закон не может править, именно поэтому вопросы о том, должен ли он править, не имеют смысла.”

Аргумент Максвелла кажется мне противоречивым по двум основным причинам. Во-первых, он, возможно, устанавливает соломенного человека. Очевидно, что законы не могут править без людей, которые интерпретируют и применяют их. Но действительно ли это то, что означает верховенство закона, т. е. набор правил, которые диктуют все возможные события и может быть просто и дедуктивно применен без необходимости человеческого суждения, тем более без кого-либо, кто мог бы обеспечить их соблюдение? Определенно существует направление либерального мышления, которое хотело бы избавить правительство от благоразумных решений, считая, что оно стоит на пути беспристрастного правосудия и справедливости. Но это просто невозможно. Каждый современный режим, который поддерживает верховенство закона, также поручает полчищам чиновников интерпретировать и применять закон.

Любое правовое общество нуждается не в одном, а в бесчисленном количестве людей, принимающих решения. От полицейских на улице до военных всех рангов и президента или премьер-министра, судьи – от дорожных судов до Верховного Суда, законодателей – каждая юрисдикция нуждается в людях, принимающих решения.

Во-вторых, акт принятия решения – даже окончательного – не исчерпывает концепцию суверенитета. Лица, принимающие решения, являются лишь исполнителями, лишь функционерами законов и более широкой политической системы. Законы не являются инструментами лиц, принимающих решения, скорее лица, принимающие решения, являются инструментами системы для толкования и исполнения законов. Люди, принимающие решения, не являются суверенами. Они отвечают перед системой, которая их назначает.

Это верно даже для “абсолютных” монархов. Их должности определены для них политической системой. То, как они вступают в должность и покидают ее, определяется политической системой, а их деятельность оценивается по высшим стандартам этой политической системы, которая является суверенитетом в третьем смысле, а именно народным суверенитетом: общее благо народа – высший закон страны.

Этот смысл суверенитета является первичным, поскольку он служит основой, регулирующей другие смыслы суверенитета. Причина, по которой национальные государства должны быть суверенными (второй смысл), заключается в том, что суверенная родина – лучший способ обеспечить процветание народа. Суверены в первом смысле (решающие) наделены полномочиями принимать решения для общего блага народа.

Народный суверенитет – это прежде всего нормативная концепция. Лучше всего она сформулирована Аристотелем в его “Политике”. Аристотель признает, что при любом режиме одни управляют, а другие управляемы. Это справедливо для режимов, в которых правит один, несколько или много людей. Он также отмечает, что при любом режиме меньшинство всегда управляет большинством. Так происходит даже при народных режимах, поскольку избиратели – это лишь часть всего населения, а значит, большинство избирателей почти неизбежно составляет меньшинство всего населения. Согласно Аристотелю, законное правительство существует тогда, когда правящее меньшинство пытается достичь общего блага народа, тогда как незаконное правительство преследует частные интересы правящего меньшинства.

Когда один человек правит законно, мы имеем монархию. Когда один человек правит беззаконно, мы имеем тиранию. Когда немногие правят законно, мы имеем аристократию. Когда они правят незаконно, мы имеем олигархию. Когда многие правят законно, мы имеем то, что Аристотель называет “полития”. Когда они правят несправедливо, мы имеем демократию.

Максвелл считает возражением против народного суверенитета утверждение о том, что организованное меньшинство всегда будет править неорганизованным большинством. В то же время для Аристотеля одно другому не мешает. Вопрос о том, является ли суверенитет народным, решается не тем, кто правит, а тем, для кого правят: для общего блага общества или для частного блага правящей фракции.

Максвелл также отвергает идею о том, что концепция суверенитета носит преимущественно нормативный характер:

“Суверенитет – это вопрос не о том, в чьих интересах должен действовать правитель. Отец должен действовать в интересах своих детей; дети ipso facto не являются суверенами семьи.”

Это не совсем так. Аристотелевцы сказали бы, что хороший отец действует в интересах всей семьи. Суверенитет в целом не локализуется в лицах: ни в отце, ни в детях. Отец – всего лишь исполнитель, а дети, в силу своей беспомощности, являются получателями. Люди – всего лишь функционеры в справедливо упорядоченной семье, выполнение ими своих обязанностей оценивается по общему благу семьи и всего общества, частью которого они являются.

Максвелл продолжает:

Суверенитет также часто считают исчерпанным вопросом легитимности – кто должен править? Но не бывает “должен” без “могу”. Если пролетариат в принципе не может править, то вопрос в том, должен ли он править, является спорным. Кто может править? Этот вопрос необходимо решить в первую очередь.

Это тоже неточно. Суверенитет не столько “исчерпывается” вопросом легитимности, но легитимность – это, безусловно, самый важный вопрос. Законы не могут действовать самостоятельно. Поэтому законам нужны функционеры, которые будут их толковать и исполнять. Хорошо или плохо работают эти функционеры, справедливы они или коррумпированы, зависит от неизбежного нормативного вопроса: на кого они работают: на общее благо общества или на свои частные интересы? Власть и функционеры, которые ее осуществляют, легитимны, если они работают на общее благо, и нелегитимны, если они этого не делают.

Максвелл также не учитывает, что идея национального суверенитета – это в первую очередь и по сути нормативная концепция, отсюда и его утверждение, что:

Если ваша способность принимать решения зависит от чьего-то вето, вы не суверенны.

Правда? Ваша способность решать что угодно? Даже делать неправильные вещи? Даже причинять вред своим соседям? Если я решаю не грабить своих соседей, потому что это неизбежно вызовет ответные действия, а мне придется жить с этими людьми, разве это решение не является суверенным, потому что учитывает интересы и реакцию других людей? Если я решаю не грабить своих соседей, потому что не хотел бы, чтобы они грабили меня, является ли это нарушением моего суверенитета? Если я решаю, что с соседями предпочтительнее иметь дело путем убеждения, а не насилия, является ли это нарушением моего суверенитета? Существует ли такая вещь, как моральное “вето” на мою волю, “вето”, которое я накладываю на себя, потому что это правильно, и “вето”, которое мои соседи накладывают на меня в порядке возмездия, потому что я этого очень заслуживаю?

Максвелл продолжает:

Если бы Канада захотела предложить китайцам разместить объекты по производству химического оружия на своей южной границе, Америка быстро бы это пресекла. Как ни больно мне это признавать, но Канада не является суверенным государством. Сегодня существует, пожалуй, три или четыре суверенных государства, и ни Канада, ни Украина к ним не относятся.

Он путает суверенитет с военной мощью, что означает, что слабые страны не являются суверенными, потому что они не могут делать со своими соседями все, что захотят. Но с этой точки зрения ни одна нация на самом деле не является суверенной, потому что ни одна нация не является настолько сильной, чтобы ее не мог уничтожить союз других наций.

Если бы у нас был мир, в котором сильные нации могли бы нападать на слабые, а слабые объединяться в союзы, чтобы противостоять сильным, то в конце концов, после долгих споров и кровопролития, был бы достигнут мир. В этот момент людям может прийти в голову мысль, что проще было бы с самого начала просто уважать суверенитет других стран. Именно для этого и была придумана концепция национального суверенитета, чтобы положить конец оргии кровопролития, охватившей Европу после Реформации.

Национальный суверенитет – это нормативная концепция международного права. Согласно международному праву, все суверенные государства равны, и когда одно суверенное государство нападает на другое – нападающий не прав, а жертва обижена, даже если инициатор достаточно силен, чтобы выйти сухим из воды. В такой ситуации правильным ответом будет не отказ от концепции национального суверенитета, а объединение усилий других суверенных государств для того, чтобы заставить государство-нарушителя вернуться к соблюдению международного права.

Хотя основная часть статьи Максвелла посвящена суверенитету в первых двух смыслах – исполнительной власти и национальному суверенитету – свои комментарии он строит, отталкиваясь от вопроса о народном суверенитете, который он отвергает на том основании, что народ не может и не должен править. Порядок, утверждает он, выстраивается сверху вниз небольшими меньшинствами – он не возникает спонтанно из масс.

У меня есть два возражения против этой линии рассуждений.

Во-первых, постановка вопроса “популизм или авангардизм” неверно трактует нормативную природу народного суверенитета. Власть всегда осуществляется меньшинствами. Народный суверенитет соблюдается, когда меньшинства осуществляют власть ради общего блага общества. Таким образом, каждое популистское движение является также авангардистским.

Во-вторых, легкомысленное отрицание народного суверенитета и популистской политики на основе традиционалистских и неореакционных догм является самооправданием. Как я выразился в последнем абзаце своего эссе “В защиту популизма”:

[Недемократический] либерализм победил не за счет отрицания народного суверенитета, а за счет его подрыва. Это одна из причин, по которой элиты так истерично реагируют на рост популизма. Он ставит их в затруднительное положение. Если они утверждают народный суверенитет, то популизм – единственный логический результат. Если же они отрицают народный суверенитет, то удачи им в том, чтобы заставить людей голосовать за это. Поэтому они предпочтут полностью избежать спора. Но мы не можем им этого позволить. Мы должны использовать это преимущество, требуя от них соблюдения принципа народного суверенитета, который наделяет полномочиями тех, кого они ненавидят. В честном соревновании нелиберальная демократия всегда победит недемократический либерализм.